Дневник
Создать пост

Желанный Вечер. Гитана-Мария Баталова

Logo_300_02

             Новогодние праздники уже растворились в суматошных буднях, оставив в душе смутную  печаль. В первый раз я не загадывала желаний, лишь просила Небо, чтобы еще какое-то время  так же текла наша жизнь, чтобы были здоровы мои близкие. Тихую задумчивость не развеял  концерт «Романтика романса». Но всё равно я смотрела с каким-то трепетным ожиданием, которое угасало с каждым номером. Неудовлетворенность мучила меня, пока на следующий день, открыв свой почтовый ящик в Интернете, не прочла его имя в окошке афиши.

Читать дальше →

Знакомый и незнакомый Граф Альберт

46_08_1_-2

Давно мне хотелось  увидеть  Николая Цискаридзе в партии  Альберта  в балете «Жизель» Адана. Но два года тому назад моя мечта растаяла,  когда Николай признался, что уже не будет танцевать  некоторые партии  из-за  возраста, и в череде партий упомянута была  партия Альберта  из этого  балета.   В  глубине  души  ворошилась скорбь, что  я  никогда  не встречусь в  театре  со своим  чутким, нежным, прекрасным своим  графом Альбертом – Николаем. Однажды открыв афишу Большого, увидела «Жизель», четыре вечера подряд…  открыла программку и  не  поверила глазам:  партию Альберта  исполняет  - Николай. У  меня от изумления сердце перехватило… мы  приобрели билеты не глядючи.  Я думала, что спектакль  показывают  на  главной сцене. Увы. На главной сцене России показывают лишь «перелицованную» классику. Спектакль шел в филиале  Большого.

     Прошли в театр, разделись, и я, по привычке, привела моих спутников к правой стороне партера. А наши места оказались на третьем ярусе,   в  левой стороне  зала. Изумило   меня то, что «сени»   на балкон   довольно  просторные, чтобы  заехать   человеку   в  своем кресле.   Но  почти треть  сцены мне заслонял  балкон  с софитами. 

    Прозвенел третий звонок. Публика уже расселась, свет потускнел,  когда  на  балкон ворвалась дежурная по партеру  и говорит:  «идите на  свои места». Дело в том, что в  филиал Большого,  на балетные спектакли  хожу два раза  в  год. Правда,  каждый раз,  заказывая билеты, родители  упреждали,   что мы  с коляской, и   поэтому нам  откладывали  билеты в партер,  в правой стороне. И всегда в антракте к  нам подходила дежурная по партеру,  и мы непринужденно общались. Отрадно, что в  нашем тщеславном мире живут добрые и неравнодушные люди, как эта  тихая  и вежливая женщина со светлыми  волосами.

      Когда мы выбирались из ложи третьего яруса, свет погас, и зазвучала увертюра. В фойе полусвет. Хрусталь  потушенных люстр играл светом от бра. Мы   бесшумно подлетели к  лифту. Волнение не радостное, а серьезное, будто нужно пройти  лабиринт, прежде  чем добраться  до заветных дверей партера…       

        Для меня время  застыло, пока  мы летели  в партер. Звучала последняя  фраза увертюры, и  мы вошли в царство  небольшой  французской деревни с одноэтажными,  побеленными домиками, один из которых - дом Жизели.

      Этот спектакль шел,  кажется,  в постановке В. Васильева; хореография — Жана Коралли, Жюля Перро, Мариуса Петипа, Александра Горского. У меня  от этой  постановки осталось впечатление  поспешности  и  скомканности действия.

Сложно  разобраться неискушенному зрителю  уже в первой картине.  Появляются  и егеря графа Альберта, и трубачи, и два-три деревенских  жителя,   и Илларион  -  воздыхатель Жизели, и все мечутся  из кулисы в кулису, что создает впечатление неразберихи.  И  разоблачение графа Альберта,  по моему  мнению, изрядно смято. А во  втором акте, в лесу, на забытом, одичавшем кладбище сцена гибели лесничего, по-моему, была  заметно  сокращена.

     Почему? зачем и в балете нас, зрителей, обкрадывают? Мне  на балетном спектакле хочется не только восхищаться, изумляться,   как  чисто исполнили  все фигуры, фуэте, коленца,  дорожки и прыжки.  Понимание  и истории, и ощущения той эпохи по определенному  рисунку танца – необходимость для разностороннего человека.  Но самое важно и  основное в искусстве балета – раскрытие образов героев, облечение их мыслей и  чувств, настроения,  желаний,  помыслов с помощью танца.

        Читая  программку, я подспудно понимала, как быстротечно время и сколь летуч век хорошей  балерины. Одно знакомое имя  - Мария  Алаш.  Изящная, с широким шагом, послушными стопами, с хорошей  выворотностью, с зависающим прыжком,   прямым и подвижным станом, с  музыкальными руками, она  не  уступала и ныне не уступит великим  балеринам. Я видела ее Раймонду с Николаем, в Большом. В  этом спектакле, спустя лет шестнадцать, она  вышла в  партии Предводительницы виллис. Даже в том, как она  стояла со слегка  откинутой назад спиной, мягкими и в тоже время цепкими руками, я чувствовала ее волю и власть  над всеми.  С каким изяществом она танцевала и владела как царским жезлом   цветущей веткой  розмарина…..

      На сей раз  кордебалет во втором акте был невесом и призрачен. Когда выплыли тридцать балерин -  полулюди-полудухи -  виллисы в  арабеске -  в полупарящей  позе, сомнение  одолевали,  люди  ли это?

       У меня невольно замерло дыхание,  когда крошечными прыжками они продвигались  по  всей сцене.  Четыре-пять рядов из левых кулис  и столько же из правых.  При этом их станы наклонены  вперед, одна рука  мягко лежит вдоль туловища, когда другая поднята вверх, продолжая летящею линию. Перехватывает   дух,  когда в голубоватом мареве  луны и звезд начинаются завораживающие игры виллис.  Меня тронули  своей  непосредственностью  и едва уловимой  игривостью  две  виллисы  - это Анжелина  Воронцова  и Анна Леонова.  Их виллисы, не подчиняясь чарам их Повелительницы  Марты, были юношески непосредственны, так что не верилось в их коварство. Но это случилось через некоторое  время…  Они затанцевали, уморили  неумного и коварного лесничего Иллариона – воздыхателя Жизели.   

         В  этот раз заставил поразмышлять над лесничим  Илларионом. Всю жизнь, с детства, я сострадала  лесничему Иллариону - другу  и воздыхателю Жизели.  А он был человеком  завистливым и коварным. Это для меня открыл Денис Савин. Он танцевал  партию   просто  замечательно. Но с первой картины,  где он  выслеживает графа Альберта, и  до последнего движения, когда виллисы его  теснят к круче, он дерзновенно старается вернуть Жизель.  Ему  удалось, на  мой взгляд, и в вариациях быть  одержимым стремлением  обладать  Жизелью -  призраком. И именно это губит его, пробуждает в нем, в Илларионе,  демона.  Денис Савин, не коробя стержня танца,   раскрыл  сущность этого человека.

       И Жизель  это  подмечала в нем. Она в  исполнении Анны Антоничевой – не кроткое создание, а скорее   рассудительна, то есть она всегда задумывается: хорошо  это или плохо.   Трагедия с героиней, по моему мнению, происходит от того, что  Жизель лишена душевной  мудрости. И когда она, уже призрак – коварная  виллиса  –  встречается с Альбертом,  то  в ней раскрывается женственность. В образе  Жизели – духа  у Анны и движения, и шаги, и прыжки мне казались  бесконечно долгими,   будто она утратила телесную ограниченность.  Но она слаба  как дух, чтобы защитить  графа  Альберта  от  гибели.    Я склонна думать, что Жизель сперва приглянулась  ему, как  божественное создание.  Она, мне так показалось,  умиляла графа Альберта.

        Это был именно настоящий Граф той галантной эпохи.  Я пересмотрела по телевиденью десяток версий этого спектакля с замечательными танцовщиками, но то были артисты в образе графа, каждый человек   сотворен по образу и подобию. Это мне невольно  вспомнилось при первой  вариации Николая. У него почему-то звучит каждый жест.  Я видела, как  лилась музыка не только от движения к движению, но и в его плоти. В каждом шаге, в каждой его позе я читала мысли, его размышления,  его отношение к каждому из персонажей. Николай раскрыл для меня и легкомыслие  своего героя,  когда  в доме Жизели  раскрывается правда, что он – Граф, и что помолвлен  с  молодой графиней. Он стоит  в  стороне. Но  в том, как  он стоит и с каким видом он слушает  и  «откликается», Альберт  Николая сознается,  что для него Жизель – прихоть,  невинная забава. Расставшись  с  ней,  он сокрушаться не  станет, потому что это ниже его. И неожиданно в этом идеальном герое мне открылась червоточина. Это потрясло меня в графе Альберте.

         И затем разворачивалась трагедия. Для меня второй акт балета - это  воздушное, безмятежное придание - обернулся историей мытарств, терзаний, раскаяньем и возмужанием этого человека. В первые  пять  минут,   когда  на  заброшенное кладбище, к  могиле Жизели приходит граф Альберт,  у меня дыхание перехватило; предо мной предстал давно знакомый и близкий      Альберт -  Николай, который замер  в чутком ожидании, он мудр и трепетен,  и несказанно красив. Может,  минуты три я следила  за Альбертом - Николаем, который сошел с фотографии  альбома – книги, как завороженная…  наполнилась его жизнью,  его чувствами,  его сожаленьем,  его мятежными  мыслями. И мне показалось, что всё грезится. Альберт – не романтическое видение, не юный  и мечтательный  герой.       

        Это уже был взрослый человек,  который многое в жизни познал,  уважает  долг чести, стал верным супругом графини,   но  в душе   увлеченность беспечной девушкой  переродилась  в  любовь и тоску.  Он  робко пытается вернуть  Жизель  к жизни и отдать  ей всю нежность,  и  у меня было ощущение,  будто Альберт  и Жизель, вернее их души  воспарили туда,  где всегда светло и  покойно. И когда  пред ним возникла Предводительница виллис, появилась некоторая тревожность  в  его танце. Не  страх  за себя, а волнение за Жизель и  в тоже время бессилие ей чем-то помочь. И вариации в исполнении  Николая  были осмысленными. Он как бы просил Предводительницу вилисс еще и еще пустить к нему  Жизель,  и каждое движение, каждое  па были преисполнены  мольбы.   И поэтому  все  дуэты  Альберта  и Жизели казались мне  монологами.  Он  старался   своей любовью и нежностью вернуть ее к жизни. Мне в какую-то минуту стало понятно, что любовь и печаль по Жизели – это тоска об ушедшей  молодости, о радости  свиданий. Николай в последней сцене танцем  смог мне рассказать, как  изменился его герой.  В  первый раз   благодаря искусству  этого  артиста, для меня судьба Альберта не оборвалась с его последним поклоном Жизели. Но в этот раз он  жил, любил, соблазнял, ревновал,  отрекался, страдал, каялся и любил. Это был  знакомый и незнакомый Граф Альберт.

     Побывав на  этой   постановке второй  раз, я поняла, что спектакли не бывают одинаковыми, в них открываются разные тонкости, сопряженные и  с миропониманием хореографа, и с возможностями артистов.   И конечно, не только понимание артистами  нрава и характера своего героя-персонажа во  время  конкретной истории,  но и их представление обо всей его, или  ее жизни.

Не все способны это воплотить на драматической сцене. А в балете тем  более.                                                      

 

«Театральный роман» Петра Фоменко

46_08_1_-2

                         

 

Смотреть  по телевизору театральные спектакли - все  равно что  разглядывать ночное  небо с разными созвездиями в маленькое оконце темницы. А тем более это относится к спектаклям  Петра  Наумовича  Фоменко. Их непременно надо смотреть в его театре. Почему? Наверное, потому, что в  этом театре кроме атмосферы и антуража возникает жизнь и привкус той эпохи, в которой происходит действие спектакля. Нет, нет, я не описалась, на подмостках этого театра разворачиваются не только  пьесы, но и повести:  «Одна счастливая  деревня», «Дворянское гнездо»,  «Граф Нулин». Разыгрываются серьезные романы «Война и  мир», «Месяц в деревне», «Белые ночи». Я не в праве  судить  о них,  потому  что не была  на этих постановках.  

Мы собирались в театр к Петру Наумовичу с рождественских  праздников, но всё что-то не складывалась.  Из-за этого я  не горевала, а была  исполнена уверенности  в  том, что  мы попадем  к нему  в театр, как  в прошлый раз, после Светлого Христова Воскресенья. Так оно и получилось.  Мы смотрели спектакль «Театральный  роман» М. Булгакова. 

В этом  спектакле главный  герой  романа  Сергей Максудов - сын  священника, имеющий  склонность к  писанию, служащий в каком-то учреждении. Первый роман Ликоспастов - средний  литератор -   старший товарищ  - сначала устроил  его роман в издательство «Гудок». Роман  напечатали.  Потом познакомил его с руководителем «Независимого» театра. По совету  художественного руководителя С.Максудов написал пьесу.  Пьесу приняли к  постановке,  поручив  ее  молодому  самоуверенному режиссеру.   Театр  подписал с Максудовым  договор, по  которому он, автор, не  в праве предлагать ее  другому театру.  Но вскоре Ликоспастов  устроил ему  свидание  с К.Станиславским, которому он прочитал пьесу.  Станиславский решил рассмотреть пьесу  на  художественном совете. Об этом узнали  в  «Независимом» театре и расторгли с ним договор. Вскоре Максудова пригласили на художественный совет.  На этом совете пьесу его не приняли к постановке,  а самого Сергея  Максудова застыдили и унизили, так что он покинул театр.

          Очарование  прежней  Москвы на сцене создается с помощью трех мобильных площадок.   Они, бесшумносменяя друг друга, не прерывая само действие, переносят зрителя с многолюдной улицы  либо в  издательство «Гудок», либо в переулок, настораживающий своей тишиной, либо из одного театра в другой. А по бокам авансцены стоят столики; на одном – старинная пишущая машинка, на другом - телефон начала XX века. Эти два предмета интерьера выполняют связующую  роль между театром Станиславского и «Независимым» театром. Этот театр создали средние, самолюбивые артисты. Я не сумею объяснить различие между  средним,  полуобразованным лицедеем и настоящим артистом. Но это замечательно удалось Галине Тюниной. Когда она вышла в образе  П. В. Торопецой - секретаря художественного руководителя, который постоянно в  командировках за границей и оттуда по телефону управляет театром, я увидела не молодого, жизнерадостного, изящного человека,  а увядающую, своевольную женщину, разочарованную  и  в жизни, и в театре, но в душе властную. Как Галина это делает, мне совершенно  непонятно. Да   простят меня  все артисты, занятые  в этом спектакле, имена  которых  я опускаю  в этом очерке,  но мне хочется поделиться тем, что меня тронуло в этом спектакле и заставило размышлять  о  серьезных вещах.

     Спектакль  как бы  течет непрерывно, сменяя картину за картиной. За какие-то  секунды на сцене меняются декорации,  и мы вместе с Сергеем  Максудовым оказываемся в разных местах, куда по сюжету переносится действие. Но часто действие выходит за пределы сцены, и я – зритель,  становлюсь невольным свидетелем  событий, разворачивающихся в зрительном зале.

       Как и в признанных постановках Петра  Наумовича,  в этой тоже ощущается аромат, дыхание времени, теплота и малодушие ушедшей жизни. Весь зрительный  зал в одно  мгновенье превращается или в «Независимый», или в  «Художественный»  театр.

      И в этот раз меня изумляют все артисты: они не просто изображают манеры тех или иных персонажей, но они еще воплощают что-то почти  неуловимое,  что отличает одну эпоху от другой.

    Поэтому я испытывала сострадание к  Ликоспастову -   немолодому  литератору  (Владислав  Топцов).  Он добрый, отзывчивый человек, разбирающийся и ценящий литературу, пытающийся что-то писать,  но  бесталанный. Он это понимает и  глубоко в  душе от этого страдает. И он  видит, понимает, что С.Максудов – непосредственный,  чистый и одаренный  человек.  Любовь Ликоспастова к  Сергею, вернее трепетное участие в его судьбе, стремление оберегать его, как нечто чистое, я ощущала в каждом его полужесте. Как  Владиславу  Топцову  это  удается  – тайна за семью печатями.

     В спектакле меня поразила одна сцена:  Ликоспастов встречает С. Максудова и сообщает  ему  о   приглашении Станиславского к себе домой. Тот с кротостью слушает и что-то отвечает. Это происходит на  почти пустой сцене,  лишь  сверху освещенной бесцветными софитами...    

         И вдруг в С.Максудове - в этом замаянном жизнью и нуждой человеке с плюгавенькой бородкой, в черном,  старомодном сюртуке, темных панталонах и в гамашах  - проявляется светлое бескорыстное подобие ангела. Непостижимо,  как артисту это удалось  воплотить  на сцене.

      Первую треть спектакля Сергей Максудов носится со своим романом – чуть  ли не  пятьсот страниц  в перевязанной  папке.  Листы из нее постоянно выпадают, он трепетно их поднимает  и засовывает обратно в папку.  Это меня немного  раздражало  до  тех пор,  пока он не раскрыл папку   и не стал читать первую попавшуюся страницу. Разбухшая  папка с истрепанными  листами  - это,  как мне  показалось, и его совесть, и разум,  и душевная тоска, размышление о жизни и,  как я поняла, общение с Небом.  Бывали  минуты во время  этих   монологов –когда размышления для  меня   превращались  в  разговор со своей совестью.

       В этих сценах герой Кирилла Пирогова переходит на площадку, которая находится перед  авансценой, присаживается на крутящийся табурет и начинает  дальше писать или перечитывать куски из романа и одновременно размышлять о жизни.  Сзади   и   вокруг  него густая, непроглядная темнота – бесконечный  мир,  полный грехов, соблазнов, лести и несправедливости, а сверху  (выше балконов, на задней стене зрительного зала - два софита). Мне казалось, что этот свет льется  откуда-то свыше.

                                    И как Кирилл Пирогов это играет! В эти минуты он сам преображается! Рядом с его героем  все люди, которых он встречает, кажутся такими тщедушными и лживыми, что по-настоящему сострадаешь ему.

     Я сейчас  понимаю, сколько вдохновения и таланта нужно было вложить в этот спектакль и  П. Н.Фоменко,  и Кириллу Пирогову - его соавтору, и Никите  Тюнину -  ассистенту режиссера,  и Владимиру  Максимову — сценографу, и  художникам  по свету -  Владиславу  Флорову и Алексею Шарабурину, чтобы подобные сцены обрели для меня другой смысл. Может  быть, самое важное в  герое – Сергее  Максудове  -  вера и творчество во имя любви к  Богу  и к  людям.

         И  как  аскетично обозначено жилище Сергея Максудова – комната, в которой вмещается весь мир. Письменный стол, заваленный книгами, рукописями, керосиновой лампой, освещенный лишней электрической лампочкой. Мне не сразу было понятно ее значение. И уже дома, в полудреме,  я поняла   смысл, значение  этой «лишней» лампочки  - это  тот же горний свет.

      Невозможно обойти вниманием Константина Сергеевича Станиславского. В  романе он  выведен под именем Ипполита Павловича. Его играет Анатолий Горячев. Этот молодой артист выглядит правдиво и пленительно-легко играет хворого, утомленного старика- чудака..

         Кабинет Ипполита Павловича поднимается  как  бы из недр театра (площадка,  закрывающая оркестровую яму,  пока на сцене  идет  действие).

        Меня немного позабавило, что Ипполит  Павлович предстал перед нами, зрителями, в нелепом виде,  бабочке,  жилете,  и теплых, меховых шлепанцах.   Под чтение  С.Максудова он  дремлет, а пробуждаясь, делает ему несуразные замечания. От этих замечаний С. Максудов теряется,  ужасается, борется с разочарованием. На протяжении всей  этой сцены Максудов – Кирилл Пирогов сидит в  кресле  и листает  потрепанную  рукопись.

Но при этом я видела, ощущала, как его герой  возносится на вершину счастья, самоуважения, обретая  смысл своей жизни, и в тот же час падает на дно, в омут лжи, зависти, а подчас даже и  отчаянья. Это невозможно сыграть опытным артистам,  пребывая в одном  и том же положении...  Может, это и есть искусство?

               И все это венчает крошечная роль Людмилы Максаковой - Настасьи  Ивановны Таврической – тётушки  Ипполита  Павловича. Она настолько естественная, что за те три  минуты, отведенные ей на сцене,  успевает влюбить в себя весь зал, в том числе и меня...

    Кульминацией как спектакля в целом, так и роли Максудова, является обсуждение  его пьесы  на худсовете.

      Вся труппа  обсуждает  пьесу. Прежде чем говорить, они взглядом или жестом спрашивают разрешения Ипполита Павловича.  В какую-то минуту мне стало как-то не по себе: все эти самовлюбленные артисты  и неглупые люди не желали понять пьесу С.Максудова. но внезапно они теряются: они не могут ответить простые вопросы Максудова. Они не сведущи в жизни… и замирают  с пустыми глазами. И я с сокрушением  понимаю, что это уже не люди… истуканы,  марионетки.

Максудов пытается пробудить их разум, обращаясь к ним, а взор их пуст; пытается  растормошить, а они замирают в том состоянии, в котором он их оставляет.  И в какой-то момент мне  привиделось,  будто  это останки Содома  и Гоморры, только нынешние…

        И  у меня  возникло удручающее чувство, что такие чистые,  бескорыстные люди, как Максудов,  не нужны не только в театральном  мире, но и в современном обществе. 

      Добрую треть этого последнего акта герой Кирилла Пирогова сидит на ступенях между  сценой и партером, почти спиной к зрительному залу.   Но я  чувствовала  в его простом, скромном и замаянном герое восторг, и благоговенье перед великим К.С.Станиславским и преклонение перед  основателями театра. Казалось, я слышала  его….   Он «звучал» от макушки  до кончиков пальцев. И это благоговенье перерождалось в  разочарование и отчаянную обиду на этих людей.

       Для меня непостижимо,  как Петер Наумович объяснил, передал Кириллу сгусток чувств, мыслей,  ощущений,  чтобы артист сообщил зрителю все  это,  почти не двигаясь и  почти спиной к залу!  И последняя  сцена,  где он  пытается им изъяснить что-то и растормошить,  просто восхитительна!  Мне казалось, что он раздает свое сердце всем,… но при  этом  он приобретает Божью благодать и приятие жизни. У него даже в помыслах не будет, когда он убежит из театра, покончить  с жизнью.  Он рушит  стены, рвет  цепи, которыми его «опутал» соблазн благополучия и славы. И навсегда убегает из театра. Он не уходит из жизни,  как в романе, нет. Он тоже, как  я  поняла, преображается.  Его спасает  Небо. Он спасается. И он будет продолжать писать, но мысленно, устроится в какое-нибудь издательство….  И он все равно, я уверена, будет писать, ибо это его  общение с Господом и  со своей совестью.

      В  продолжении  спектакля  меня  теребила,  стыдила совесть:  ведь мне, как и  главному  герою С.Максудову, кажется, что я делюсь с  людьми, рассказываю  что-то  важное.  А так ли это? Не знаю.

       Спектакль Петра Наумовича,  по-моему,  вовсе  не  о  театральной  жизни, не о бездарном,  самолюбивом графомане, а о чистом, отзывчивом человеке, для которого  смысл жизни в том, чтобы поведать людям о чем-то важном.   Максудов оказывается  одним чистым  и безгрешным человеком. Он понимает, что смысл  жизни не в сиюминутных радостях, и не в славе, и не  в мещанстве

         И еще,  мне не то, чтобы понравился Кирилл Пирогов,  а я поверила ему. Может  быть,  он  тоже в душе носит и печаль, и жалость ко всей жизни. Жизнь без  любви, сострадания, пожертвования  бессмысленна.

   Я  сама не  понимаю, в чем смысл моей жизни.   То ли я  делаю, что должна? Никто на  этот вопрос здесь, на  этом свете, мне  не ответит.

    И если  зрители, как я, после спектакля полночи, а может  быть и всю ночь, будут размышлять о смысле своей жизни, я уверена, что Петр Наумович, и его соратники  -  великолепные артисты, и   служащие  театра не  зря живут на этом свете.

                                                             

  Май 2012 г                                                   

Погудин - посланник заплутавшего счастья

46_08_1_-2

                                                                                            9-ое марта 2012-го года

        

 

Давно я знала этого певца и слушала записи. Когда вышла на телевидении  программа о нем, казалось, что свершилось чудо:  простой, скромный парень с кроткой улыбкой и  разумным  взглядом под емиструнную гитару пел  русские  романсы. А имя, вернее фамилию я даже не запоминала, а она  запечатлелась в одной музыкальной  фразе:  «Динь-динь-динь»  -  «По-гу-дИн».  Он ничего не делал, не тряс  гитарой,  не подмигивал, не глядел  многозначительно, а просто пел. Пел, а мне казалось, что все это проживаю  я сама...

        Я верю в чудеса…  приближался весенний праздник.

         И как-то вечером  ко мне  вошел  отец  и  сказал:   «женщина всегда остается женщиной, независимо от того, кем она приходится ближайшему мужчине.  А это  вместо  цветов», -  и положил на  стол конверт, из которого торчал какой-то билет.  Достав его, я только коснулась взглядом первых букв и ощутила умиротворение. Олег  Погудин: концерт «Песни  любви». Я растерялась…более десяти лет мечтала прикоснуться к  тому  искреннему, доброжелательному   и  утешительному  миру, дарующему безмятежную  надежду, которым наполнено творчество этого неброского  вокалиста.  И это оттеснило мысли о том,  как мы доберемся  до зала, как с коляской поднимемся по большой мраморной лестнице,  удастся ли  нам  пробраться в первый ряд, где находились  наши места...

         На  концерт  со мною пошел  один знакомый, умеющий управляться с коляской… 

Мы показали билеты,  и тут произошло   невероятное:  нас  направили в шестой подъезд,  где лестница  не столь большая. Когда мы вошли   в шестой подъезд, нас встретил благообразный,  статный  господин,  который провел  нас в зал по анфиладам фойе. 

Они все  разных цветов,  и в каждом - мебель  определенной эпохи.

В антракте мы отдыхали в золотисто - табачном фойе, в котором   вся мебель выполнена  из темного ореха  с «пламенем»,  а обивка золотистого тона.

         В зал   мы вошли с  боковой  двери. Наши места  были с краю первого ряда.  Я осталась в  своем  кресле. Оно встало боком и  к сцене,  и  к  залу. В этом  было мое преимущество, ибо я  видела,  как зал оживал, постепенно заполняясь  публикой!

         Молодые  женщины, и  женщины преклонного возраста, и совсем пожилые. Все они  были празднично одеты: это были  гипюровые кардиганы, поверх простых платьев,   и  пышные,  крепдешиновые блузки, и пестрые батники с жесткими, остроугольными воротниками, а молодые  девушки в  платьях, юбках, блузках – очень опрятные и воспитанные. Они были разными.  И мимо меня  прошла  пожилая  женщина, в серо-черном платье-балахоне, на обе ноги  хромая. Она  обходила мое кресло весьма ловко, потому  как  я сидела  возле  лестницы,  ведущей  на сцену,  а ее место  находилось  в бельэтаже.  И мы обменялись доброжелательными  взглядами… Мой спутник  опечалился,   что я сижу наискосок  к сцене.   А я, напротив,   радовалась этому, ведь  передо мной была и  сцена,  и зал, и  в  паузах между романсами и песнями я оглядывала зал и была приятно зумлена благонравным  и  серьезным видом мужчин.

Они  слушали Олега не с праздным равнодушием и не со скукой, а  с одобрением и участием.

         Этот концерт назывался «Песни любви», и в нем звучали  и русские романсы,  и европейские песни. В глубине сцены разместились музыканты - 2 мандолины, гитара, скрипка, баян, виолончель  и  контрабас. Настоящие  инструменты.

Музыка и  согласие, стройность всех   инструментов услаждали  слух. В концерте прозвучало пять или шесть сочинений. К сожалению, не продавали программку,  и я не  запомнила музыкальные номера. Зато я узнала двух  музыкантов  - гитарист и  скрипач выступают с Олегом  очень давно. Они, наверное,  прилепились  к нему душою, ибо он добросердечный и порядочный человек.  На сцене между  ними, как я могла заметить, доверительные открытые отношения. Олег на протяжении

концерта находится в непрерывном сотворчестве с ними.  Я  свидетельствую об этом, потому что видела их бессловесные диалоги, когда артист в паузах между куплетами  поворачивался к зрительному залу спиной (я сидела с левой стороны, у лестницы, боком к раме).

Когда он вышел, меня на несколько мгновений объяло не волнение, а спокойная  услада. Он был для меня близким  собеседником, потому как  долгие годы питаю к  нему не любовь, не восхищение,  не  поклонение, а вернее доверие…  он ни разу не льстил, не угождал  мне – слушателю.…  А публика несколько минут  ему аплодировала и преподносила и цветы, и  шоколад, и пачки печенья, и маленькие детские бисквитики.  Все преподносилось с бескорыстной любовью. Это было в сущности  зримое  воплощение любви, нежности, преданности  и верности. В  этот

вечер он для всех  был Посланником заплутавшего  Счастья.   Олег выслушивал  каждого,  и все получали добрые и теплые слова.  И тем самым он  рушил и  в тоже время утверждал неписанные  и попранные  правила сольного концерта. И когда один  стол был покрыт  цветами,  начался концерт.

        Вел концерт сам Олег, и поэтому  было по-домашнему уютно.  В этот  вечер я  совершенно убедилась в том, что он  умеет подвигнуть  слушателя к размышлению о вечных понятиях,  чувствах   двумя – тремя фразами - пояснениями к тому или иному произведению. В первом отделении Олег исполнял романсы на стихи  русских поэтов 19-го века;   «Я Вас любил»,  «У камина», «В нашем старом саду»,  «Ты  соловушка родимый», «Ночь светла»,  «Я помню вальса звук прелестный»,  «Не  ходи», «Хризантемы». 

Олег исполняет романсы как-то, по-моему, ненавязчиво, рассказывая только «историю».  Он позволяет слушателям  самим  сопереживать героям  того  или иного романса. Он всю тонкость чувств,  все  движение  души,  все помыслы героя романса, передает  одним  лишь голосом.  Олег Погудин желанен и любим людьми почти всех  возрастов;  людьми  с разными вкусами,  разным  воспитанием,  разным мировоззрением, потому что он исполняет романсы  без излишней напыщенности.

Во  втором отделении звучали  песни европейских композиторов  40-х, 50-х, 60-х и 70-х  годов.  Олег объявлял ту или иную песню с  чуть заметной грустью, как бы предлагая  вспомнить что-то дорогое, невозвратимое. Да  так  для  меня оно и было: отрочество, юность, то время, когда душа начинает распознавать и собирать какой-то смысл  в искусстве…  

Увы, в этом  отделении концерта мне, как  невольному зрителю, мешала излишняя жестикуляция артиста и, простите за  грубость,  неуместные  кривляния. Оно меня  отвлекало от красоты мелодики языка, на котором была сложена та или иная песня. Все звучало  на языке  оригинала: английском, французском, немецком, греческом, итальянском и одна на  иврите. Было такое чистое,  ясное и, по-моему, осмысленное произношение, что я  не ощущала автоматизма. Словно он с рождения разговаривает на этих языках.  Запомнилась немецкая песня «Домино». Она вдруг стала моей…повеяло из прошлого надеждой ожидания. 

У меня  сладостно заныло  сердце, когда Олег запел  песню «Говори мне о любви»  на  слова  Ларри Кусика. Его сильный, но не напористый голос увлекал  меня  в безмятежное  прошлое.  Прозвучала в концерте также песня А. Пахмутовой  и  Н. Добронравова «Эхо». Исполняя  эту  песню, Олег, по  моему   разумению, немного реалистичен.  Эта  песня –  монолог- воспоминание,  и тут нужно  обращаться  к прошлому. А  Олег не  смог, пока еще воспринять ее,  ведь  ее  смысл в стихах - в  образах... не  всегда и не всем   удается донести его до слушателя.   И  поэтому Олегу не следует пока браться за это произведение.

Концерт завершился, слушатели устроили овации и дарили, дарили   любимому артисту цветы. Я любовалась им, и  как-то  не  верилось в то, что я слушаю и нахожусь в пяти шагах  от  него. И я большего не желала. Но  меня томила  какая-то недосказанность. И Небо разрешило моё томление;   к сцене подошла та пожилая женщина и  о чем-то попросила Олега. Ей уступили место  в первом ряду. Музыканты  вновь расположились на сцене... и вновь для меня свершилось чудо… Олег дал  мне  понять, что он приметил и меня….   Он  исполнил романс  Булата  Окуджавы  «Эта женщина в окне»

… Разлучали меня не раз…без слез жить…Но вера мне не дает сойти с ума; мы встретимся  Там. И Там слезы превратятся в вино и миро…

 

После концерта я со своим спутником вышла из зала самая последняя, когда рабочие сцены  отключали аппаратуру,  собирали провода, уносили  за кулисы стулья. У меня  было ясное  и спокойное состояние, будто бы я хозяйка своей жизни. Мы всю дорогу домой молчали. Молчали не потому, что не о чем было говорить, а потому что не хотелось рушить умиротворение души  и  разгонять, развеивать светлые  и безмятежные мечты….   Дома, пожелав  мне покойной ночи, матушка спросила, пойду ли я еще  когда-нибудь на концерт Олега Погудина? Я ответила, что вряд ли.  Но, коснувшись раз чего-то подлинного, людям  по прошествии того или иного срока, хочется вновь услышать этот доброжелательный и теплый голос. Только не следует торопиться и стараться  попасть на каждый концерт, позвольте вашей душе  истомиться  по светлому  и бескорыстному  миру  романса. А  Олег,  куда  бы  его успех  и слава не завлекали,   будет возвращаться  в свою Отчизну, ибо здесь он по-настоящему  любим  и  желанен.

 

 

 

 

Дом Музыки. Предновогодний концерт 27 декабря 2011 года

46_08_1_-2

Теперь уже  не припомню, что меня привлекло к столь серьезному искусству, как классическая  Музыка и  опера. Но, прикоснувшись к нему,  я почувствовала  радость   и полноту бытья.  Быть может,  радость,  сердечную  усладу Музыкой, оперным и  камерным пением Небо дало мне в утешение. И, бывая на подобных концертах, я  чувствую себя счастливым человеком… сопричастницей чего-то вечного.

            Уже  лет пять  на подмостках оперной сцены выступают два певца – Дмитрий Корчак - тенор и Василий. Ладюк – баритон.  Василий начинал служить в  Мариинском театре, а  Дмитрий начинал в Геликон – Опере. Чудно и грустно;  пока  ребята пели у  нас,  критики не замечали и не видели  их,  тогда  как  Вена и Париж несколько лет тому назад переманили их к себе. Прошлой зимой я услышала по телевиденью их концерты. Василий Ладюк и усладил слух, и тронул сердце, а Дмитрий Корчак изумил чистой голоса и легкостью.

            Я  услышала по «Культуре», что в  конце декабря ребята дадут концерт в  Доме Музыки. В  первый раз они выступали вместе. Это было невероятное чудо для меня.

Я осторожно  сказала об  этом матушке, почему-то уповая на волшебство;  до Новогодней  ночи   оставалось несколько ночей. С  малолетства меня  не покидает уверенность в том, что  по вере  даются, и по нашей  вере  совершаются чудеса.  Будто невидимый вестник в оставшиеся дни  шептал мне негромко, что скоро, через шесть, через три дня я услышу самые красивые голоса, что были в  России за последние  годы.    

            И вечером, в четверг, проезжая по ослепительно – аляпистой, запруженной всевозможными авто, Москве, к  Дому Музыки, я ощутила едва уловимое движение воздухов. И продвижение  наше было   какое-то размеренное, беспрерывное, будто кто-то сопровождал нас.

            С затаенной  радостью я со своим  спутником вошла  в круглое  фойе, облицованное белым и  серым мрамором,  и освещенное хрустальными люстрами грушевидной формы. Не успели мы осмотреться, как к нам  подошел дежурный. Представившись,  он предложил свои услуги – сопроводить нас до   Светлановского зала. Это разрушило  все  мое смущение; к такому человеку, как я - неходящему, относятся  с  такой  добротой.  

            Зал  обнимает полукруглый холл.  По обеим  сторонам эскалаторы… все пластик,  стекло и металл. Только двери в зал из светлого дерева.  Мне  в этом  фойе было неуютно, словно я находилась в аэропорту. Сам зал огромный. Партер полого поднимается к  амфитеатру. Ярусы на разной  высоте. Балконы и над сценой. Она полукруглая.

            Наши места  были с краю первого ряда. Я потрогала опалубку сцены.  По-моему, там лишь пол из настоящего дерева, а вокруг все пластик.

            Этот концерт  Василий  и  Дмитрий  посвятили памяти своего педагога - В. Попова. Поэтому на сцене, на пюпитре стоял его портрет. Виктор Сергеевич в 70-м году прошлого века, при музыкальном училище им. Свешникова, создал детский хор, в который, после прослушивания, попадали самые одаренные дети, в том числе и наши герои Василий и Дмитрий.

Они были учениками, которых  Виктор Сергеевич особенно привечал.  Так уж повелось на свете, что самым любимым и  родным учителем  становится тот,  кто вводит тебя в волшебный мир  Искусства и  помогает постичь его смысл и раствориться в нем.

            Всю сцену занимал Российский филармонический оркестр, которым управлял М. Агрест. Мне  он неизвестен,   но весьма одаренный  дирижер.  Каждый инструмент и его тема звучали ясно. В зале симфоническая  музыка понятней, нежели  когда она звучит с диска, или по телевизору.  Это как  бы тебя объемлет другой мир. Концерт был составлен из  произведений  Верди, Доницети, Пучини,  Росинни, Беллини.

            С первых  же минут концерта меня объяло и спокойствие, и  тихая радость.  Меня словно восхитили  нездешние,  но знакомые и  дорогие пределы, где царит свет, умиротворенность, верность, надежда, сомнение, раскаянье, красота, милосердие, любовь, и счастье.

             Голоса и у Василия и  Дмитрия прозрачные…, беспредельные и могучие. Для  меня различие  между этими  понятиями в том, что  сильные голоса пробивают, разрывают и оркестр, и слух,  между тем как могучий – заполняет все, и проникает даже сквозь бетонные стены.

Мастерство владения голосом у   Дм. Карчака слышно было в арии Надира из оперы Жоржа Бизе «Искатели жемчуга». Он исполнял эту  арию без единого усилия,  сердцем. Это была поющая душа,  возвышенная, хрупкая.  Голос Дмитрия был  прозрачен, мягок и невесом. И красивые были  дуэты. Слияние тенора и баритона,  по-моему, красивейшее созвучие.  

            Ребята выступали с  такой доброжелательностью  и  уважением к публике, что я это ощущала, не видя артистов.  Но удручало  то, что голоса проплывали где-то надо мною,  не касаясь  меня, будто я проваливалась в яму.

            Я видела артистов только тогда, когда они подходили к краю сцены, чтобы принять цветы, и  еще тогда,  когда  они возлагали  цветы к  портрету своего несравненного учителя -  В. С.  Попова. На какое-то мгновенье они, отрешались от действительности. Мне казалось,  что они выпрашивали его благословение.

            На бис Василий и  Дмитрий исполнили снова дуэт из оперы  Ж.Бизе «Искатели жемчуга» и  какую-то песню из  мюзикла. Эти  номера, по-моему, были неуместны, потому как, когда узнаешь человека ближе, то хочешь поделиться с ним самым сокровенным и услышать отклик, а в концертах  хотелось услышать что-то  родное, задушевное, грустное.  Да, у нас,  русских,  есть  неизбывная потребность  после веселья, погрустить.  И за  время концерта Василий  и  Дмитрий тронули,  всколыхнули что-то, во многих из нас. И было ощущение незавершенности вечера.

            Все цветы, подаренные слушателями артистам, были возложены к портрету Виктора Сергеевича. Концерт  завершился.… К нам подошел тот же дежурный  и  проводил  нас до лифта. Я пребывала в тихой радости, ибо мне послана  еще одна отдушина  в облике  Василия Ладюка  и Дмитрия Корчака.  Я покидала этот зал с надеждой, что непременно пойду на следующий их  концерт, потому что они вернутся  сюда; ведь здесь  они  оставляют частицу  себя  -  родной  дом и  верность своему  учителю - Виктору  Сергеевичу Попову.