Кумиры

Иной Сергей Безруков

03 сентября 2013

 


   Мое знакомство с Сергеем Безруковым произошло от любви к поэзии, гитаре и романсу. Однажды по телеканалу «Культура» показывали его встречу со зрителями. На том вечере меня тронули его простота, добросердечие, естественность, с которой он читал стихи и пел романсы, и его голос. На протяжении многих лет я воспринимала Сергея скорее как скомороха, нежели как драматического артиста. Меня весьма коробило обилие одноплановых его выступлений на эстраде. Для меня он был балагуром. Не верила я ему и поэтому не смотрела фильмы с его участием. И вдруг на встрече со зрителями Сергей предстал совершенно по-другому, без маски лицедея и без колпака скомороха.

 

И тогда я почувствовала к нему расположение. Я долго размышляла над увиденным и понимала, что существует иной Сергей Безруков. Мне захотелось побывать на его вечере.

 И как-то при одном знакомом обмолвилась, что хочу побывать на вечере С. Безрукова… Спустя несколько дней он известил меня, что в Театре на Таганке у Безрукова будет творческий вечер. Я изрядно волновалась, ибо те скетчи с его участием я не могла смотреть более пяти минут. Сомнения терзали меня вплоть до последней секунды.

 Внутреннее убранство знаменитого театра произвело на меня удручающее впечатление, будто его сложили из грубых, кирпичных глыб, и мне в нем было неуютно. Зрительный зал был похож скорее на катакомбы, чем на храм искусства. Темно-серые стены, асфальтового цвета балкон с деревянной, черной обшивкой производили угнетающее впечатление. Наши места были где-то в тринадцатом ряду. Я оглядывалась и не понимала, как в таких условиях Сережа сможет приблизить к себе каждого зрителя и сделать его своим собеседником.

  Занавес был раскрыт. Большой белый экран, опущенный посредине, делал сцену меньше и служил задником. А мизансцена ‒ деревянная скамья-диван с патефоном и баяном, вольтеровское кресло, обитое алым плюшем, и современный садовый гарнитур, ‒ и почти все эпохи русской литературы перед нами. Изысканный пролог-вступление ‒ песня Сирано. Сергей вышел в шелковой белой блузе, у которой пройма рукавов ниже плеч, воротник широкий, округлый, без стойки, как носили полтора века тому назад. Когда, исполнив серенаду Сирано, он снял горбоносую венецианскую маску, то я увидела доброе и кроткое лицо, разумный взгляд. И в эту минуту произошло волшебство: Сергей как бы наполнил этот огромный зал ‒ собой.

 Первая часть вечера состояла из отдельных отрывков спектаклей о А.С. Пушкине и С. Есенине. Вернее, то был разговор-воспоминание о поэтах. Он сам что-то пояснял или говорил от лица того или другого поэта. Вещи разных эпох во время этого действа благодаря Сергею слились в одно целое. И каждый предмет, находящийся на сцене, он обыгрывал. Он менялся от монолога к монологу, от стиха к стиху. Для меня это было чудо… и столик, круглый, псевдовенский, с пузатой настольной лампой, раскрытой книгой и изящной вазой, Сергей тоже обыгрывал. Он как бы играл этюды, и вещи создавали определенную атмосферу.

    За те два часа, что шло первое отделение, он не покидал сцены ни на минуту. Даже когда на экране шли отрывки из фильмов, где он воплотил образы А. Пушкина, С. Есенина, Сергей отступал к заднику, к экрану и там пережидал. Но как пережидал ‒ он был хозяином этого вечера. В эти минуты он менялся, становясь свидетелям тех событий, и в то же время я видела его внимание и почтение к публике. Не помню, чтобы Сергей хоть на минуту ушел со сцены. Он, исполнив последний романс под гитару, встал с кресла, положил гитару и сказал: «А сейчас С. Есенин». На несколько мгновений в зале наступила тишина. Верхний свет лился на сцену. Сергей не покидал нас ни на минуту, не использовал ширму и не пытался переключить наше внимание на что-либо другое для того, чтобы перевоплотиться в следующего персонажа. Это происходило у нас на глазах, путем нескольких малозначительных жестов. Позволяя нам, зрителям, быть свидетелями чуда. По обыкновению он загреб со лба волосы, расстегнул верхнюю пуговицу, подшучивая, что похож на знаменитого поэта, изменил манеру, походку, взгляд… и передо мной предстал С. Есенин. В эти мгновения я испытывала необычайное ликование. И в это время на сцене поменялось освещение, и изменилось время. Несколько раз после тех или иных стихов он начинал лихо отплясывать, да еще и с дробью.

 

    В безруковском Есенине чувствовалось отчаянье от понимания своего несовершенства. Есенин не мог воспарить над обыденностью.

    И Сережа Безруков очень хорошо поет. Он поет без лицедейства. Его исполнение не закрепощало мое воображение. Его низкий голос не довлел над моими воспоминаниями. После вечера, до самого забытья сном, во мне звучали романсы и песни, исполненные Сергеем. Он хороший певец. Романсы под гитару исполнял, по-моему, безупречно. И он умеет по-настоящему играть на гитаре. Крошечный микрофон был прикреплен на инструменте, и поэтому голос гитары звучал четко. Я хотела, чтобы он пел и пел! И вдруг после очередной песни он сам объявил антракт. Отпуская нас на перерыв, попросил писать ему записки с вопросами.

  Я написала дома, заранее два вопроса и в антракте попросила своего спутника положить записку в корзину, стоящую на сцене… в корзину записки бросали барышни и женщины. В зрительном зале мне было неуютно и пусто… но прозвенел третий звонок, публика расселась, зал погрузился в полумрак, лишь сцена была освещена мягким и теплым светом. Он не выбежал, не вылетел, а вышел. Вышел, как мне показалось, скромно, слегка утомленный, но открытый, преисполненный вдохновением. У Сергея было намерение после антракта поговорить о жизни, поделиться со зрителями своими размышлениями о творчестве, об актерском ремесле, о литературе, о своих наблюдениях. И он пытался это делать… Но почему-то кто-то подбегал к сцене и давал ему в руки записку. Он вынужден был откладывать ту, на которую намеревался ответить, и зачитывал поданную. И все эти записки были о картине «Высоцкий». Слушая Сергея, его честные, разумные ответы, я поняла, какие мучения он претерпевал, играя сцены безумств ломки и смерти человека с раздвоенной душой, да еще побывавшего в иных пределах. Не могу не признаться, что после просмотра этого фильма мне два дня было очень скверно. В каком русском театральном университете он бы ни учился, везде артистов пока еще учат переживать чувства персонажей ‒ как в театре, так и на экране.

 

  На вечере Сергей исполнил две-три песни В. Высоцкого, среди которых прозвучала «Здесь лапы у елей дрожат на весу...», и снова для меня произошло чудо: эта песня превратилась в романс-признание. Он пел с такой щемящей грустью, что душа и парила, и скорбела. Впервые я расслышала, уловила в словах какое-то предвечное преклонение перед безропотностью, верностью и необычайным душевным светом возлюбленной… А в сонмище вопросов о В. Высоцком протиснулись два-три вопроса о важной должности Сергея ‒ художественного руководителя Московского губернского театра, что находится в Кузьминках. Меня это огорчило, ибо на этом вечере открыла для себя абсолютно иного Безрукова, другого артиста и добропорядочного человека. Меня не покидало ощущение, что Сережа непрестанно благодарит Небо за дар и каждую минуту он творит и отдает это людям.

  И в первый раз в жизни я с грустью слушала овации, потому что расставаться с ним не хотелось. Уходя из театра, я мысленно с благодарностью поклонилась прекрасному артисту Сергею Безрукову.

                      Гитана ‒ Мария Баталова.

нет комментариев

Оставить свой комментарий